Новости
О нас
Просьбы о помощи
Просьбы о донорах
Просьбы молитв
Просьбы в файле
Стань донором
Статьи
Дети творят
Гостевая книга
Обратная связь
Форум
Наши партнеры
Наши банеры
Полезные ссылки
Фото-галерея
Консультации врача

* Решетняк Аня. Новый курс - новый сбор.
* Димка Виноградов: новое обследование карапуза
* Никита Язан: ухо, МРТ и другие препятствия
* Влад Задорожний. Срочный сбор на МРТ суммой в 4 500 грн!
* Саша Архипов. С новыми силами в бой!

* Не нужно бояться: 10 мифов о раке
* Митрополит Сурожский Антоний: О Воскресении Христовом
* Архимандрит Савва (Мажуко): В страдании нас утешить невозможно. Но Христос — ответ на боль этого мира
* Протоиерей Николай Марковский - Коронавирус: запретят ли христианам причащаться?
* Священник Константин Камышанов: Разговор у границ смерти

* Маловик Сергей
* Деревицкий Артур
* Паслён Максим
* Семенец Саша
* Огарь Евгений
* Журенко Артем
* Куринной Евгений
* Старостин Максим
* Лысенко Злата
* Анцибор Дима

* ОХМАТДИТ. Потрібні донори-чоловіки з A(II) Rh+
* Детям в НИР требуется донорская поддержка!
* Донори в НИР 1-й группы на тромбоконцентрат

<Мониторинг тем>
<Монитор сообщений>
* Акинзео
* Иматиниб Иматеро 400 мг
* Купите Иматиниб Редивек по низкой цене в оригинальной упаковке. Всего одна упаковка. Оплата при получении
* Сандиммун 100мг и Энтокорт Будесонид 3 мг
* Кселода
* Золадекс
* Зелбораф 240мг
* Визан 28тб
* Копаксон 40мг
* Ливиал 28 тб

Рассылка от партнеров

Регистрация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня  
Забыли пароль?

Статьи -> Главная -> Ирина Кислина: О беспросветно сером. О детских реанимациях на личном опыте
Статьи >> Главная >> Ирина Кислина: О беспросветно сером. О детских реанимациях на личном опыте
  
 

Ирина Кислина: О беспросветно сером. О детских реанимациях на личном опыте

 
Ничто в нашей стране у меня не вызывает такого страха, как медицинские учреждения. Да, конечно, скорее всего, я очень многого в России не знаю, но и имеющихся у меня знаний мне достаточно — при любом столкновении с нашей государственной медициной мне страшно.

Страшно от инструкций, которые стоят во главе угла. От хамства, которого ждешь всегда. От нежелания врачей давать какую-либо внятную информацию. От отсутствия ремонта и рваных простыней, которые почти норма жизни.

Очень неуютно от того, что надо подстраиваться. Подстраиваться под всю эту систему, в которой очень мало здравого смысла. Вот, например, какой смысл не давать беременным женщинам, лежащим на сохранении, вилки во время приемов пищи? Не знаете? Вот и я не знаю.

Постоянно думать, как надо общаться с врачом. Надо как-то построить общение так, чтобы вытянуть хоть минимальный объем информации о текущей ситуации, не допустить навязывания каких-то ненужных препаратов и как-то при всем этом не нарваться на хамство и поучения в стиле: «Я тут врач, а вы молчите».

Но это всё мелочи. Неприятные мелочи. Пока ты в сознании, пока ты приходишь в поликлинику с обычными проблемами вроде небольшого насморка у ребенка, ты вполне способен со всем этим справиться. Неуютно, но не более того.

Ад начинается тогда, когда ты сталкиваешься с полной зависимостью от этой системы.

— Ребенок, мальчик. 2850 г, 51 см. У ребенка множественные пороки развития. Есть анатомические особенности. Возможен порок сердца…

Там еще было много специализированных медицинских терминов. Сказаны они были скороговоркой и очень сухим, почти будничным тоном. Тут стоит отметить незначительную деталь. Автору этих строк, к которому эти слова были обращены, маме этого ребенка, часа за два до этого странного разговора сделали операцию — кесарево сечение. Ничего страшного в самой этой операции нет, но опять же не стоит забывать маленькую деталь — это вполне себе стандартная полостная операция. Со всеми вытекающими из этого последствиями вроде потери крови, накачивания разными препаратами и смутным осознанием того, что происходит вокруг.

Вот с этого разговора, который и разговором-то назвать сложно потому, что я ничего выдавить из себя в тот момент не могла, а только слушала и пытаться понять, что мне говорит врач, и начался мой персональный ад.

На следующий день я пыталась выяснить у врача, что же происходит, почему все так, как есть и что с этим дальше делать. На что получила невероятно ясный ответ: «Вы так сами его зачали». Что, вы тоже ничего не поняли? Вот и я…

Ребенок был в реанимации новорожденных в роддоме. Для мам там были, справедливости ради, почти человеческие условия. Можно было приходить с 12 до 19 в любое время и оставаться там, сколько пожелаешь. И на сколько хватит сил стоять. После операции, а большинство мам там были после кесарева, вопрос не праздный.

Там было всё очень по-современному, но очень холодно. Свежий ремонт и какая-то девочка практикантка, пытающаяся меня утешить: «Ну, вам же 28 лет всего! Не сорок же! Ещё родите и здоровенького бебика». Да, вот именно так — бебика, здоровенького и на полном серьезе.

За последующие три с половиной месяца я узнала еще несколько реанимаций в московских детских больницах. В одной из них приходить можно было только на час в специально отведенное для этого время. Ещё надо было подписать какое-то полу-мифическое разрешение на проход у заведующей. Если этого разрешения не получить, пропускать переставали.

В другой больнице было все ещё более новое и помпезное, чем в роддоме. Там уже можно было приходить на целых четыре часа в день. И даже разрешали самим кормить. В нашем случае питание было, правда, через зонд, но медсестры показывали, учили, и мне это было важно. Правда, и там была своя странность. Перед тем как зайти, надо было позвонить врачу по телефону, который стоял перед дверью, и получить разрешение. Его могли и не дать. Без объяснения причин.

Пришлось столкнуться и  реанимацией третьей больницы. Там было и вовсе непонятно ничего. Никакой информации ни по телефону, ни на сайте больницы о часах посещений я не нашла. Узнала уже на месте, приехав на полчаса что ли позже окончания этого самого времени. И уткнулась в дверь, которую никто не открывал. На следующий день я приехала вовремя и единственное, что мне удалось сделать — это передать подгузники, переговорить с врачом в течение пяти минут и подписать документы.

Все эти реанимации, несмотря на отдельные свои плюсы, у меня вызывали лишь одно ощущение — полной нелепости. Нет, ни одного «врача-убийцу» я за те недолгие месяцы не встретила. Ни одной медсестры, которой было бы всерьез наплевать на свои обязанности, — тоже. Даже той глупой практикантке было не всё равно.

Но от этого всего было не легче. У меня было ощущение, что мы все, родители пациентов и врачи — заложники  бессмысленной и беспощадной системы.

Системы, в которой неуютно и страшно всем. Нам от незнания, от ожидания самого страшного, а им.. И не побоюсь показаться банальной — от того же самого. Я очень точно это поняла, когда еще в роддоме, сыну стало совсем трудно дышать и его пришлось переводить на ИВЛ. Я приходила в реанимацию несколько раз, меня просили подождать. Так продолжалось около часа. Я приходила — уходила — возвращалась.

Наконец, врачи все сделали, меня пустили. Ко мне подошла дежурный доктор, сказала что-то официальное сухим тоном. Про отрицательную динамику, апноэ и кучу еще медицинских терминов, которые на русский язык можно было бы перевести примерно так: «Ребёнку стало хуже, почему — мы не знаем и прогнозов дать не можем тоже».

Я к тому моменту уже почти была «опытная» и в реанимацию ходила, предварительно выпив пустырника. Это успокоительное хорошо тем, что позволяет выполнять главный завет реаниматологов — не плакать у кювезов.

Так вот вся такая спокойная я все это слушала, а врач, видимо, после того часа, когда она боролась за жизнь моего ребенка, была на нервах. Закончив со всей этой официозной частью и не увидев, видимо, в моих глазах никакого осознания  того, о чем она говорила, она действительно мне перевела все это на русский. «Плохо дело, очень. Он может скончаться в любой момент». После чего отвела меня от кювеза в сторонку, показала мне зачем-то нательный крестик и прошептала: «У меня есть знакомый батюшка, он меня благословил крестить деток в таких вот ситуациях».

И сразу стало понятно. Мы не просто врач и родитель пациента, которым надо что-то друг от друга получить. Не какие-то ролевые модели, а просто две женщины, которым страшно, непонятно и больно. Каждой по своим причинам, но вот это узнавание в человеке в белом халате (хотя, кажется, у нее был зеленый костюм, но не суть) человека было, с одной стороны, очень радостным, а с другой, и болезненным. Конечно, приятно видеть участие. Но и больно одновременно.

Больно от того, что вся эта огромная машина государственной медицины с ее нелепыми правилами, бьет по всем. И по нам, и по ним. Если честно, мне кажется, было бы сильно проще, если бы мы существовали в системе координат «врачи-убийцы» и «пациенты-жертвы». Но мы живем в какой-то совсем иной системе, в которой нет ни черного, ни белого, а один беспросветный серый.

И как бы мы, конкретные родители и конкретные врачи, не пытались биться со всем этим мраком, который нас окружает, не получается ничего. Может получиться что-то локальное. Могут пусть не на час, а на два. Могут в реанимацию пустить не только маму с папой, но и бабушку, хотя это не везде «положено». Эти локальные «победы» могут быть бесконечно важными для нас самих. Но система, в целом, от этого никак не меняется и не становится человечней. И каждый новый человек, попадающий в нее, опять будет бороться. За лишний час, за возможность познакомить бабушку с внуком…

P.S. А в больнице, где мой сын умер, никто даже и не думал про то, что родителей надо бы пускать к умирающим детям. Состояние ухудшилось с утра в пятницу, мне позвонили и попросили приехать… подписать документы. Он был еще жив.

В дверях реанимации столкнулась с медсестрой с «кухни». Она несла деткам смеси. Мы с ней ждали, пока нас пустят, разговорились, она мне показала на самую большую бутылку со словами: «Это Вашему! Смотрите, тут и фамилия стоит, я не обманываю, больше всех в отделении ест».

Стоит ли уточнять, что эта большая бутылочка никому не пригодилась?

Я не успела.

 

Правмир

 

(хуже) 1 2 3 4 5 (лучше) 
 
29.05.13 11:38 by admin


admin29.05.13 12:10

Иеродиакон Феодорит (Сеньчуков): Бесперспективный больной


Память любого врача со стажем — кладезь жизненных историй. В свете бурно обсуждаемой темы доступа родителей к детям в реанимации, одной из таких историй делится практикующий врач Скорой помощи иеродиакон Феодорит (Сеньчуков).

Когда я работал в реанимации седьмой детской больницы города Москвы, был у нас один пациент — кажется, звали его Миша. Мальчишке было около трех лет, болел он тяжелой гидроцефалией — в народе эту болезнь иногда называют водянкой. Его прооперировали, наложили шунт (трубка для отвода жидкости из головы). Шунт забился, в больницу приехали слишком поздно.

Операция прошла успешно, отток восстановили, но сознание так и не вернулось — наступил апаллический синдром (так называемая «бодрствующая кома» — это когда глаза у больного открыты, есть хаотические движения конечностями, различаются сон и бодрствование, но никакой контакт невозможен, потому что нет и малейших признаков сознания). Полная стабильность в течение нескольких месяцев, и никакого просвета. Бесперспективный больной.

Середина 90-х была неплохим временем для медицины в крупных российских городах, а тем более — в столице. Реанимационные отделения открывались, причем на фоне всего прочего, происходящего на волне постперестроечной разрухи, даже неплохо обеспечивались. Тянули Мишу мы долго и, в принципе, могли бы тянуть еще. К тому же у нас было прекрасное духовное окормление — в седьмую детскую приходил известный московский священник отец Феодор Соколов, как пастырь поддерживая и маленьких пациентов, и их близких, и врачей.

Не последнюю роль батюшка сыграл и в моем духовном становлении, но сейчас речь не о том.

К Мише ежедневно приходила мама — молоденькая совсем, звали ее, как сейчас помню, Света — сама реанимационная медсестра, студентка медицинского вуза. Отец от них ушел, когда мальчик лежал у нас в реанимации.

В реанимацию вход родственникам разрешается только по особой договоренности не только с лечащим врачом, но и с руководством отделения — санитарно-гигиенические нормы здесь должны блюстись особенно тщательно. Но Свете мы шли навстречу и разрешали приходить почаще. Потому, что ее сын был бесперспективным. Совсем. С точки зрения медицины у него не было ни малейшего шанса.

Это был тот редкий случай, когда традиционные пафосные слова о долге матери, несении креста и так далее теряют всякий смысл. Единственное, что могла сделать Света для своего ребенка — это забрать его домой. Он не нуждался ни в какой помощи, кроме постоянного круглосуточного ухода. Работать она бы не смогла.

Медсестры из нейрохирургии, где Миша лежал после того, как его сняли с аппарата ИВЛ, сами прямо говорили Свете: «Напиши отказ. Он может лежать много лет. Ты совсем молодая, тебе надо жить и работать. А мальчика мы переведем в Дом малютки». Света плакала, но держалась. Каждый день она приходила к своему бесперспективному Мише, которого не могла даже на руки взять, и сидела около него.

Ничто не бесконечно, не бесконечно и человеческое терпение. В конце концов, поразмыслив, она пришла к выводу, что в Доме малютки ребенку обеспечат уход лучший, чем нищая неработающая мать, и написала отказ.

А на следующий день Миша умер. Света даже не успела с ним попрощаться, о чем горько плакала у меня в ординаторской.

Хоронила она его сама.

По закону жанра здесь должна возникнуть некая мораль. Например, что мать должна находится с ребенком до конца. Или, напротив, что младенец в Царствии Небесном, и свою нетерпеливую маму простит (вернее, уже простил). Или что Господь позволил маме отказаться от сына накануне его кончины, чтобы ее исстрадавшееся сердце не разбилось окончательно в момент констатации смерти. Или что-нибудь еще столь же нравоучительное.

www.pravmir.ru/besperspektivnyj-bolnoj/
 
Гость06.04.14 15:08

That's a weotulhought-l-t answer to a challenging question
 


Ваш комментарий к статье "Ирина Кислина: О беспросветно сером. О детских реанимациях на личном опыте"
Имя*
(max. 40 символов):
Email:
Сообщение*
(max. 6000 символов, осталось ):
Оформление текста: [b]Жирный[/b] [i]Курсив[/i] [u]Подчёркнутый[/u]


Все категории :: Последние статьи